Заказ звонка
* Представьтесь:
* Ваш телефон:
Сообщение:
* - поля, обязательные для заполнения
Заказать звонок
Курс валют
Курс валют предоставлен сайтом kursvalut.com
Счетчик

Новости

 


Из фонда ОРЕН-ТВ. Знаем ли мы всю правду о времени террора? Выставка «Право переписки» в Международном Мемориале в программе «Диалог» от 20 июня 2015г.
опубликовано: 03-09-2016

Две недели, как у нас в стране сменился руководитель министерства образования и науки. Теперь это Ольга Васильева. Отставки прежнего министра Дмитрия Ливанова требовали многие ученые и учителя. И вот накануне выборов свершилось. Теперь общественность озабочена: как бы не вышло хуже. Новый министр Ольга Васильева своими высказываниями спровоцировала очередной виток дискуссии о Сталине и терроре. Чего стоит ее высказывание о том, что  Сталин при всех недостатках — государственное благо, потому что накануне войны занялся единением нации, возродил героев дореволюционной России и занялся пропагандой русского языка и литературы, что по большому счету и позволило выиграть войну. Или сомнения в масштабах сталинских репрессий. Опять все начали складывать в столбик и высчитывать: какой процент потерь считается допустимым, а какой можно назвать чрезмерным? Знаем ли мы всю правду о времени террора? Конечно, многое еще предстоит открыть, но в целом то картина ясна. Есть другая сторона вопроса, некоторые не хотят знать правды о терроре, и поэтому подбрасывают каждый раз новые дискуссии, стремясь заболтать тему. Именно поэтому мы решили сегодня повторить программу «Диалог» о выставке «право переписки» в Международном Мемориале, записанную два года назад. 

3 сентября 2016г.

 

Знаем ли мы всю правду о времени террора? Выставка «Право переписки» в Международном Мемориале. Олег Наумов и куратор выставки «Право переписки» Алена Козлова в программе «Диалог» телеканала ОРЕН-ТВ.

 

 

 

Олег Наумов: В Московском центре правозащитного общества «Мемориал» открылась выставка «Право переписки». Главными экспонатами на ней стали письма политзаключенных 20-х – 80-х годов.  Эти записки, написанные порой на папиросных коробках и обрывках газет, для многих стали единственной  памятью о тех, кто стал жертвой репрессивной машины.

По словам председателя правления общества «Мемориал» Арсения Рогинского, за годы работы общества мы уже много знаем про производительность и устройство лагерей, про тех, кто ими управлял, и тех, кто сажал. Мы много знаем про систему, но мало понимаем про человека, про то, как люди жили в условиях несвободы и как противостояли ей. Со временем для нас все более актуальны становятся любые темы, связанные с жизнью во время террора, бесправием и расчеловечиванием.  Эта выставка -  не про лагерный ужас (хотя и про него тоже), но про человека, который пытался всегда сохранить человеческое.Какой период времени охватывает выставка?

 

Алена Козлова: Наша выставка охватывает время, начиная с 20-х годов до 91-го года. Наша история ведь не ограничивается только историей большого террора, потому что у нее были и свои предшественники, и последствия большого террора. И последующее время развитие репрессий происходило дальше, основываясь на   причинах, заложенных в 20-е годы. Поэтому мы не делим по хронологии: большой террор, маленький террор, чуть-чуть побольше.

 

Олег Наумов: Ваша выставка называется «Право переписки». Мне больше известна формулировка «10 лет без права переписки». Так все-таки было это право  или не было?

 

Алена Козлова: Я, например, всегда с него начинаю экскурсии, потому что вопрос: а как же так, разве можно было писать из лагерей? Мы же все знаем, 10 лет без права переписки. – Что это такое? И мне кажется очень важным объяснить, что приговора такого не было никогда, что на самом деле это формулировка, призванная скрыть огромное число расстрельных приговоров, вынесенных внесудебными органами. Приговоры не публиковались, никто о них не извещался, и поэтому была создана такая хитрая формулировка: выслан в лагеря без права переписки, ждите, и люди ждали и верили. Удивительно, что эта формулировка до 1945 года не упоминается ни в одном документе, не сформулирована нигде.

 

Олег Наумов: И все же один исторический документ, где эти слова написаны на бумаге, сохранился и представлен на этой выставке. Женщина, у которой муж был расстрелян в 37-м,  пришла в справочную НКВД узнать о судьбе мужа, и подала записку: «Ввиду того, что я глухая, прошу ответ мне написать».   «Выслан в дальние лагеря без право переписки», — написал сотрудник НКВД. Родственники еще 670 тысяч человек, расстрелянных без суда по постановлению «троек», услышали эти слова «10 лет без права переписки».

 

Алена Козлова: Годы шли, и людям надо было как-то объяснить, что случилось с их родственниками, и тогда была придумана такая казуистическая история, чтобы выдавать свидетельства о смерти тем, кто был расстрелян по этим приговорам и придумывать, брать дату, год, один из этих десяти, и придумать любую причину смерти. Самое распространенное, что мы читаем в этих полученных ложных свидетельствах о смерти – это воспаление легких, сердечная недостаточность.

 

Олег Наумов: То есть, врали даже здесь?

 

Алена Козлова: Абсолютно. И люди получали из ЗАГСов официальные документы с выдуманной датой смерти, с выдуманной причиной смерти, причем дата смерти, года ставились все, приходящиеся на военное время. В то время как уже пять или больше лет назад эти люди были расстреляны, и расстреляны здесь же, рядом с ними, и лежат здесь же, на полигонах, в этих же городах, рядом. И нет места, нет даты, у них украли даже дату, когда они поминают своих погибших. И вот много лет, до 90-х, начиная с 55-го, люди даже поминали своих погибших не в те дни, не в те даты, когда они ушли из жизни. Только с 90-го года стали выдавать свидетельство со словом «расстрел» и с правильной датой. Вот что такое «без права переписки.

 

Олег Наумов: Что означает оформление выставки в виде посылки?

 

Алена Козлова: Это посылка из прошлого, вот этот фанерный ящик, набитый старыми письмами, пришедшими из лагерей или отправленными в лагеря, они собраны здесь, в этом почтовом ящике, подписанный химическим карандашом, как это раньше делалось. И вот мы с вами открываем эту посылку, смотрим, что же там? Что мы достаем оттуда? Какие слова? О чем они?

 

Олег Наумов: Так о чем писали заключенные?

 

Алена Козлова: На каждом этапе для человека было важно что-то специальное, особенное. Например, когда человека арестовали и увели из дома, самое главное было его найти, где он, получить от него весточку или передача посылки, или передача денег в тюрьму. И то, что ее принимают, это уже весть, что человек здесь, он находится тут. Но прямого контакта не было. Из  следственной тюрьмы писать тоже было нельзя, поэтому те нелегальные письма, например, вышитое письмо рыбьей костью на ткани из ниток, распущенных из носков, там тоже встречаются главные слова, которые встречаются в письмах подобных, переданных из тюрьмы: я невиновен. Я невиновен ни перед вами, ни перед Родиной, ни перед партией. Верьте мне, я вам не враг, я вас люблю, верьте мне, прощайте. Когда человек уходит на этап, главное в его письмах скорее даже не слова, а настроение. Следствие закончилось, и он пишет и просит сапоги, фуфайку, но самое главное в этих письмах - настроение и ожидание того, что что-то можно исправить. Что ужас, связанный со следствием, когда невозможно никому ничего объяснить, и кажется, что человек находится просто в руках злодея, то здесь, теперь, уходя на этап, очень многим кажется, что вот сейчас, выйдя за эти стены, найдется способ наконец-то объяснить. Не этому злодею, а кому-то другому, который поймет, который все уладит, будет контакт с родственниками, родственники поспособствуют, и настроение надежды вот на этом этапе тоже есть. Когда человек пишет с пути, с этапа, когда идет вагон от тюрьмы до лагеря, то главная его задача – сказать, что он жив, что он где-то едет, что его куда-то везут.

Олег Наумов:   По пути в лагерь переписка тоже была запрещена, и поэтому заключенные писали записки и просто выбрасывали их из вагона в надежде, что кто-нибудь подберет и отправит по адресу. Сколько этих  записок так никто и не прочитал, ведь бросали их просто на землю, в снег, в лужи, в придорожную грязь.

 

Алена Козлова: У нас их много, а это значит, что очень многие люди их подняли, очень многие люди их отправили. То, что у нас эти письма есть, все материалы и письма, это все материалы нашего архива, это все передано нам родственниками тех людей, которые были репрессированы. Это то, что получали их бабушки, прабабушки. И это значит, до них это доходило. А это большое количество. И вот там есть записка, которая объясняет очень многое, что «Желаю вам никогда не иметь нужды в такой просьбе» - пишет человек. А я думаю, что многие имели такую нужду или думали, что будут иметь.

 

 

Олег Наумов: Как работали цензоры, которые смотрели письма тех людей, которым переписка была разрешена? Какой был режим в этом случае? Что можно было писать, что нельзя? Известно ведь, дело на А.И. Солженицына завели по его письму другу на фронт.

 

Алена Козлова: Цензоры работали по инструкциям. Там были перечислены темы, о чем нельзя писать. И в лагерь и из лагеря. Они очень формальные, эти темы, и трактовать их можно очень широко. Например, вычеркивались цены на продукты. Это к какой статье инструкции можно отнести? Трудно сказать. Там нет такого прямого запрета. Знаем, что вычеркивалось все, относящееся к эпидемиям, болезням, неурожаям, наводнениям, бедственному положению в семье – это вычеркивалось, хотя это прямо не указывалось ни в каких инструкциях, что именно эта тема должна быть вычеркнута. Но цензоры не только зачеркивали, а в отдельных случаях, когда им казалось, что надо обратить внимание и проявить бдительность, это выписывалось в специальные меморандумы и передавались в оперативный отдел. И по ним действительно принимались какие-то меры. А как работали цензоры? Цензоры работали, по многим воспоминаниям, с удовольствием. Кто-то приезжавший на свидание, он жил в одной комнате с цензором, и увидел у этой женщины много красивых открыточек. Она их просто выбирала и оставляла себе, если красивая картинка, оставляла себе, абсолютно не думая о том, что это неполученное письмо. И, как правило, такие красивые открытки подбирались или детьми или от детей. Зато у нее были красивые открытки вокруг зеркала. На самом деле цензура была не только лагерная. С началом войны каждое письмо штамповалось штампом «проверено военной цензурой». И с началом войны был огромный призыв на курсы военных цензоров, которые следили за настроением, выбирая отдельные письма. Это была работа идеологически объясненная ее необходимостью и важностью. Я думаю, что цензоры так понимали свой долг поиска скрытой опасности. Наверно, чувствовали себя тоже защитниками.

 

Олег Наумов: Все ли сделано для того, чтобы граждане знали всю правду о репрессиях?

 

Алена Козлова: Всю правду о репрессиях трудно узнать, когда архивы закрыты. Надо сказать, что чем дальше, тем труднее даже родственникам получить следственные дела своих родных. Потому что если раньше требовалось просто доказать родство, представить копии документов, подтверждающих родство, а чем дальше и дольше мы живем и отстоим от тех времен, тем труднее нашим гражданам найти документы, подтверждающие родство. Это трудно. Правнуки это сделать почти не могут. Потому что в семьях отношение к семейным архивам очень сложное. Семейный архив – это еще одна опасная точка, которую надо как можно лучше вычистить, для того чтобы случайный взгляд не нашел ненужной информации. Поэтому семейные архивы чистились. Не только фотографии из семейных альбомов вынимались, но и убирали лишние документы, а желание архивистов помочь не очень большое. Поэтому найти документы, подтверждающие родство, становится все труднее и труднее. И это прекрасный формальный повод вообще отказать людям в ознакомлении с делами.

 

Елена Новокрещенова, заместитель директора Государственного архива Оренбургской области: Основной поток и шквал обращений пришелся на 90-е годы, 13 августа 1990 года вышел закон о реабилитации жертв политических репрессий, к которым в частности относятся и раскулаченные лица, и вот именно тогда граждане усилили свои обращения как получения компенсации от государства, так и с целью реабилитации. Так, например в 92-94 году подобных запросов в архив поступало порядка 8 тысяч.   В настоящее время количество обращений минимально. Например, за 5 месяцев 2015 года их количество составило 47. Люди уже просто интересуются историей своей семьи и подробностями этого процесса. Когда количество писем поступало в архив массово, именно тогда было принято решение о создании коллекции писем граждан, которые подверглись репрессиям. На сегодняшний день таких писем собрано больше тысячи, это наиболее интересные и подробные, которые дают нам представление как факт воспоминаний того, как происходило выселение глазами детей либо участников тех событий. Когда люди говорят о том, что их буквально выгнали из дома, в этот момент его начали уже разбирать, отобрали у них все имущество, оставив самое необходимое, что могло уместиться в одну котомку или чемодан. Дали немного хлеба и препроводили до ж.д. станции и дальше они следовали в товарных поездах со многими семьями на отдаленные территории, на выселение.

Олег Наумов: Много еще осталось имен, о которых просто не знают, что люди были репрессированы, не знают ничего об этих людях и может быть родственников у них не осталось. В списке «Мемориала» 2 миллиона 850 тысяч имен. Но ведь и этот список далеко не полный?

 

Алена Козлова: Далеко не полный. Как минимум, это одна четвертая того, что должно быть в наших списках. Здесь конечно большую роль играет создание книг памяти, в которых должны публиковаться администрациями регионов списки реабилитированных. Должны. Но работа эта идет трудно. Это берется каждое дело на осужденного, репрессированного, высланного, раскулаченного, и составляется справочка. Так делается и так должно делаться, но на самом деле сделаны списки по расстрелянным, несколько регионов делают сейчас по раскулаченным и высланным. Работы еще очень много, на десятилетия. Я думаю, что каждая семья, каждый человек должен посмотреть в прошлое своей семьи и спросить, а все ли я знаю? Мы каждый день получаем письма: мы думали, что он погиб на войне. Нам говорили всегда так. А оказывается, я нашел его в ваших списках. Что я могу еще узнать? Или нам говорили, что он умер в лагере в 56-м году, а я увидел, что он расстрелян в 38-м в ваших списках. И всегда вопрос у людей: за что? Почему? Как это может быть?

 

Роза Чубарева, директор музея истории города Оренбурга: Одна из первых книг, «Книга памяти  репрессированных в Оренбургской области» вышла в 98-м году и собрал ее Григорий Васильевич Ермаков. Его семья, которая работала когда-то на КВЖД и в 53-м году их вернули сюда в Россию, а потом начали преследовать. И почти вся семья была расстреляна. Стали приходить люди к нам в музей и говорить, а вот моего отца, моего дяди, моего деда нет в этой книге. Так мы потихонечку начали собирать дополнение к этой книге. Здесь по документам, только по документам, мы дополнили эти списки. Вот дополнив ее, мы издали вот эту книгу, книга тоже расстрельная.Но мы знали, что люди не только расстреляны, но многие получили сроки от 10 до 20 лет. И многие не вернулись, погибнув в ГУЛАГе. И вот мы в этом году, в 2015-м, издали Книгу памяти жертв политических репрессий, где не только те, кто получил высшую меру наказания, но и те, кто получил сроки. Получилось 17900 фамилий.

 

Олег Наумов: Во время празднования 70-летия Победы в ВОВ, проводилась такая акция по всей стране – Бессмертный полк. В каждой нашей семье были погибшие или воевавшие во время ВОВ, но и в каждой нашей семье есть те, кто пострадал во время репрессий. Вы можете себе представить такую картину, что в стране проводится такая акция, посвященная именно этому, когда люди выходят с портретами, с документами своих родственников, погибших либо репрессированных, пострадавших в годы репрессий?

 

Алена Козлова: Я думаю, что это была бы не менее представительная демонстрация, не менее представительный полк, и одна семья может в одной руке нести погибших на войне или воевавших, а в другой, если хватит рук, нести портреты тех, кто был репрессирован. Надо сказать, что мы уже лет 6   проводим такую акцию, которая называется «Возвращение имен». Это 29 октября на Лубянской площади возле Соловецкого камня люди приходят и читают имена своих родных, расстрелянных, погибших в лагерях, вернувшихся и невернувшихся. Они читают имена своих родственников и тех, чьи некому прочесть. И вот это для многих, для тех, кто не знает могил, кто не знает, где похоронены и в каком месте истлевают кости их родных, для многих это очень важно. Им кажется, что вот сейчас произнесенное здесь на этой площади имя – это и есть реабилитация, публичная и важная. Потому что реабилитация, прошедшая в 56-ом и в   90-е годы, о ней ведь не знает никто, кроме тех, кто получил бумажку о реабилитации. А люди многие годы жили с клеймом врагов народа, или что они дети врагов народа. На площади никто не сказал им – вы не виноваты.

 

Олег Наумов: Наше общество уже созрело до понимания того, что никакие  высокие государственные цели не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь. Но для того, чтобы двигаться вперед,  важно разобраться с прошлым, осудить виноватых, извиниться перед невиновными.  В годы террора  жизнь человека ничего не стоила, его права, гарантированные Конституцией никто не соблюдал. Мало того, за эти годы сформировался целый пласт советских граждан, которые арестовывали, охраняли, доносили, читали письма. При этом они были уверены в том, что служат правому делу. Журналист и писатель Феликс Рахлин вспоминал, как в 1954 году навещал мать в лагере в Мордовии и разговорился с молодым лейтенантом: «Я было начал что-то рассказывать о себе, но он меня перебил: «Да я все знаю!» Оказалось, что он работает цензором. То есть читает все письма: мои к маме и ее ко мне. А значит, в курсе всей моей нехитрой жизни. И как само собой разумеющееся он рассказал мне историю моей учебы, любви и женитьбы. Чувствовалось, что мои письма доставили ему несколько десятков минут развлечения». Как советской идеологии удалось так быстро сбить нравственные ориентиры у граждан? Как построить такое общество, чтобы никакие государственные цели и задачи не стали для нас важнее и дороже человеческой жизни?

 

ОРЕН-ТВ

20 июня 2015 г.

Rambler's Top100